?

Log in

No account? Create an account

Электронная газета "Вести образования"

Previous Entry Share Next Entry
Новый язык – всегда открытие
eurekanext


Людмила Максимова, востоковед-африканист; преподаватель проектов KidsAcademy и Творческие мастерские межкультурной адаптации «Qawra (Аура)» Института антропологии и этнографии РАН; автор курса основ лингвистики для младших школьников.

– Людмила, расскажи немного о себе. Какое у тебя образование, профессия? Какими языками ты владеешь?

– Я окончила Институт стран Азии и Африки. По образованию востоковед-африканист, переводчик с языков африкаанс и зулу.

– Это что за языки?

– Африкаaнс – это язык, на котором говорит белое население ЮАР и большая часть населения Намибии. Зулу – тоже один из официальных языков в ЮАР (вообще в Южно-Африканской Республике 11 официальных языков).

– А еще какие? И как ты их учила?

– В институте я изучала африкаaнс, суахили и зулу. После школы в институт я поступала c французским и английским, до этого у меня был еще испанский, который я выучила, пока жила с родителями в Испании, там же меня практически вынудили выучить каталонский, т.к. обучение в школе именно на нем. Для меня тогда сделали исключение – я брала домашние работы и учебники на испанском. Но урок-то все равно шел на каталонском – нужно было его знать. Ну, еще я понимаю голландский, так как африкаaнс на 70–80% состоит из их лексики. Это ведь язык голландских переселенцев, которые в XVII веке доплыли до ЮАР и там остались. Соответственно, язык представляет во многом конструкции из голландского образца XVII века, упрощенной грамматики и кое-каких заимствований из языков местных племен. На территории Южной Африки проживает огромное количество народов – и китайская община, и индийская, и автохтонное население, так называемые койсанские племена, языки которых вообще невозможно учить, потому что они почти полностью состоят из шипяще-щелкающих звуков – как птички поют. Ими занимается очень ограниченное количество специалистов на планете. Изначально Южную Африку населяли именно эти племена, хотя сейчас их почти вытеснили в Калахари. Однако некоторые заимствования тоже можно наблюдать. Например, в зулу есть четыре щелкающих звука, которые пришли именно из койсанских языков.

– Ты работала с языками?

– Да, какое-то время переводчиком с испанского, а потом с африкаанс на английский.

– То есть ты имела возможность сравнивать, как устроены, функционируют и как развиваются разные языки, так?

– Да, это очень интересно. Мне очень нравится фраза: «Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек». Ведь каждый язык представляет собой картину мира. И в каждой системе человек ведет себя по-разному. Читала интересное научное исследование, когда опрашивали японок, жен дипломатов. Их опрашивали сначала на японском – и тогда они говорили, что для них важна семья, дом, поддерживать мужа. А потом то же самое на английском – и тогда они рассказывали о том, как делают карьеру, личных увлечениях, как нанимают нянь. Язык подразумевает какой-то образ мышления в любом случае. Погружаясь в языковую систему, начиная чувствовать язык, я замечала, что веду себя на разных языках по-разному. Например, когда говорю на русском, я достаточно сдержанный и закрытый человек. Наша языковая система это предполагает, мы просто так на улицах не знакомимся. Или вот, допустим, small talk– разговор, который поддерживается с человеком, когда говорить с ним на самом деле не хочется, но надо. В русском темы ограничены, допустим, погодой. В английском тем для small talk очень много, хватит на несколько часов, и к тому же они затрагивают такие вопросы, которые для русского человека будут казаться достаточно личными. У незнакомого человека по-русски ты не спросишь, что там у вас с мужем или женой, а по-английски можно, и это не будет настолько личным, на это не нужно оскорбляться. Из русской языковой системы переходить в английскую напрямую довольно сложно, даже несмотря на то что языки довольно близки. Или еще один очень простой пример, но он мне ужасно нравится (из книги Чуковского «Искусство перевода»). Слова «друг» и «friend». По-английски нормально звучит фраза: «Та девочка, моя подруга, ну такая с темными волосами, только забыл, как ее зовут». По-русски это невозможно себе представить. Слово «друг» означает близкие проверенные отношения.

Подойти на улице и завязать беседу намного проще по-английски, язык это предполагает.

– А по-испански?

– Испанский я учила, когда была ребенком и ходила в школу, причем учила на слух. В итоге так получилось, что я нахватала огромное количество всяких ругательств, хотя я думала, что это просто экспрессивные выражения. В какой-то момент одна из подруг все же сделала мне замечание. Я очень удивилась, а когда она мне объяснила, что к чему – я была в шоке. Но в испанском языке ругательства не настолько табуированы, как в русском. По-русски я, допустим, не ругаюсь никогда, по-английски чуть больше, по-испански, честно говоря, это вообще не проблема (смеется), да и вообще становлюсь намного более эмоциональна, даже в плане жестикуляции. И на самом деле это ужасно интересно. Когда берешь каждый следующий язык, какое-то время вживаешься в него, начинаешь понимать, как живут люди, что для них важно, о чем они думают, почему именно так устроена грамматика, то открываешь для себя каждый раз новые горизонты. А уж когда это касается не европейских языков, а, допустим, зулу или суахили, то тем более.

– А какую новую сторону жизни тебе открыли суахили и зулу?

– Ну, например, в африканских языках есть классовая система. У нас вот есть только три рода. А у них в зависимости от языка разное количество, от 10 до 24. Первый класс – это класс людей, есть свой префикс и корень. Следующий класс, допустим, класс птиц – тоже префикс и корень. Может быть класс длинных продолговатых предметов. И вот если взять префикс из класса длинных продолговатых предметов и применить его к человеку, то получится, что мы человека оскорбили. Или, например, взять человека и поместить его в класс животных – тоже будет намеренная обида.

– А они так делают? То есть осознанно манипулируют этими конструкциями?

– Такая история была, когда белые люди впервые приехали на континент. Во многих языках слово, обозначающее белого человека, относилось к классу животных. И только намного позже оно видоизменилось. Такие вещи невозможно перевести одним словом, только фразой.

– Я читала в «Первобытном мышлении» Леви-Брюля, что в африканских языках совсем иначе расставлены лексические приоритеты. Допустим, глагол «идти». Слово меняется в зависимости от того, куда и зачем идти. Если идти рыбу ловить – одно, если на свидание – другое, если фрукты собирать – третье.

– Конечно, у них своя картинка действительности. Соответственно язык отражает то, что важно. У африканцев много слов для обозначения, допустим, молочных коров – с таким пятнышком или с другим пятнышком. Это то, что мы никогда не поймем и не увидим. Язык устроен так, чтобы помочь описать ту действительность и понятия, которые важны. Ну допустим, если взять некоторые африканские языки, то они совершенно не приспособлены, чтобы вести, например, политические дискуссии – лексики не хватает. Это огромная проблема: целые комитеты придумывают новые слова. Есть, конечно, вариант заимствовать – поставить префикс в начале и взять корень из европейского. Иногда идут этим путем, но чаще, допустим в зулу, они действуют описательно. Скажем, бинокль – это «то, что позволяет видеть далеко». Но тогда сюда же попадают и очки, и подзорная труба. Соответственно надо добавлять еще дополнительные слова, а это тоже не очень удобно. Один из наиболее развитых языков банту – это суахили. Его даже хотели выбрать официальным языком Африки для международного общения, но английский, конечно, победил, потому что тому же европейскому сообществу, которое якобы поддерживает Африку, особо не хочется, чтобы они могли на своих языках что-то серьезное – получать образование, например, вести переговоры. Это ведь тоже часть идентичности. Например, в Кении была проделана огромная работа по переводу университетских учебников на суахили. Это огромный труд – придумать лексику, термины, обучить преподавателей. А потом они попросили грант на издание учебников, и его не дали. В итоге высшее образование все на английском. А ведь это очень сильно влияет на сознание. Если ты не можешь учиться на своем языке, то получается, что суахили – это только для домашнего общения, в крайнем случае межэтнического, а английский – для работы. Кстати, к вопросу о мультилингвизме, папа в типичной африканской семье может быть из одного этноса, мама – из другого. Ребенок будет знать и то и другое и еще английский – для африканцев это норма, никого это не удивляет.

– Поработав переводчиком, ты вышла в декрет и... тут-то и разработала авторскую методику обучения языкам?

– Я подумала, что пока сидишь в декрете, хорошо бы чем-то занять себя и окружающих. Для начала я начала проводить занятия для мам с маленькими детьми. Вот есть же слинго-встречи? А я подумала, почему бы не проводить еще и языковые уроки примерно в том же формате. Я перебрала много методик, написала некоторое количество уроков и полгода с небольшой группой пробовала все подряд – выясняла, что работает. Группа была примерно пять-шесть мам – каждая с ребенком от года. Акцент я делала, конечно, на мам. Для детей мне было важно создать ощущение языковой среды и показать пример – мама занимается, следовательно, учиться – это круто. Я поняла, что формат «учебник плюс парта» не подходит совсем – нужно что-то еще.

– Как проходит ваше занятие?

– Во-первых, все занятие идет по-английски, без перевода на русский вообще. Если что-то непонятно, можно спеть или станцевать, или нарисовать, или показать. Мы учили огромное количество песенок, которые проигрывали, играя с предметами и активно все показывая руками. Мне было очень важно, что создается прямая связь между предметом и английским словом, минуя русский язык. Если готовить переводчиков, допустим, нужна совершенно другая схема. У них на любую русскую конструкцию должна в голове выскакивать английская. Но у меня не было задачи готовить переводчиков, а была задача разговорить людей и показать им, что это не страшно. Кроме того, все новые лексические темы мы пропускали «через руки». Если речь про цвета, мы рисовали. Если про части тела, мы опять же рисовали людей, животных, монстров и называли все что можно. Кулинарные занятия – замечательный формат. Мы просматривали видео, потом готовили еду и проговаривали все: названия продуктов, действий с ними, ощущения, настроение. Через какое-то время я поняла, что дети тоже стали подключаться, реагировать, выдавать какие-то фрагменты песен и фраз, хотя я напрямую их не включала, они просто присутствовали в языковой среде. Потом у меня сын подрос, и мы стали с ним в четыре года заниматься испанским. В это же время я узнала про проект РАН – Творческие мастерские межкультурной адаптации «Qawra (Аура)», где мне стало интересно разработать курс для детей, касающийся лингвистики.

– В чем особенность курса?

– У меня сейчас занимаются дети после шести лет. Я не ставлю задачу овладевать основами лингвистики как науки. Если им станет интересно, то они овладеют попозже и сами. Главное – вызвать интерес.

– К чему?

– К разнообразию мира, в том числе языкового. Заставить их думать. Например, мы обсуждали теории происхождения языков. Я ведь могла просто им рассказать – есть такая теория, а есть другая. А у меня дети сами думали, пытались понять, каким способом мог появиться язык, устанавливали причинно-следственные связи. Например, говорили, что «ветер» делает «ш-ш-ш-ш-ш-ш», и, наверное, люди сначала такие звуки использовали для обозначения ветра, или вот собака лает – может, и люди, видя собаку и показывая на нее, издавали нечто подобное. Так у детей родилась идея звукоподражательной теории. Всегда очень интересно послушать детские версии, если правильно задать вопрос. Или обсуждали с ними различные письменные системы и как они возникают. Открывали для себя, что есть письменность буквенная, слоговая, есть иероглифы. Придумывали, как записать «мама» на другом языке. У кого-то дальше четырех непонятных закорючек фантазия не пошла. А у кого-то родились интересные варианты. Или просила их придумать такие звуки, которых нет в русском. Сначала дала послушать вьетнамский, арабский, койсанские языки. После прослушивания пробовали подражать фрагментам речи. Слышите, спрашиваю, что звуки разные? Как описать звук? Это тоже сложный и интересный вопрос. Как звук получается? Откуда он происходит – есть ли смычка или он взрывной? Очень интересно, как дети пытаются описать своими словами.

А давайте попробуем придумать, какие еще могут быть звуки, вообразим народность, где люди в речи, допустим, топают или прищелкивают. Тут уже запускается детская фантазия – не остановить.

– То есть вы придумываете свой язык?

– Ну, до глобальной языковой системы мы еще не дошли, пока они на этапе придумывания предложений. Какие в «нашем» языке могут быть звуки и как их можно записать? Как их можно зарисовать? Как сделать так, чтобы другой человек смог понять, но в то же время чтобы рисунок был не слишком сложный, так как надо информацию передавать быстро? На таких практических примерах интерес точно возникает. Кроме того, мы пытались придумать понятие, которого нет в русском языке. Например, «идти медленно, припадая на левую ногу». Это ведь может быть одно слово. И звучать оно может звукоподражательно, а записываться каким-то характерным иероглифом.

– А вы планируете выход за пределы языка? Ведь интересно же спроектировать логически обоснованный мир, где важно иметь одно слово для такого понятия, как «идти, припадая на левую ногу»?

– Мы к этому еще идем. У нас было одно из занятий, где мы вообще пошли только через русский язык. Разделили группу на драконов и феечек. Драконы – брутальные и грубые, а феечки – нежные и ранимые. Драконы говорили устрашающими повелительными конструкциями. А феечки – очень вежливо и тихо. И был переводчик с драконьего на феечковый. Для детей такая работа над стилями – совсем нетривиальная задача. Они делают для себя открытие, что, оказывается, можно переводить с одного русского на другой русский.

– Какой результат для тебя самый важный?

– Мне важно пробудить фантазию, заставить задуматься, но и дать определенные инструменты. Просто из головы они ничего не возьмут – надо слушать звуки, смотреть разные письменности (арабская вязь, иврит, корейский, китайский, кириллица, латиница).

И еще для меня очень важна просветительская работа. Сейчас приходится очень часто сталкиваться со спекуляциями и профанацией в области лингвистики. Купят, вот, словарик русского и словарик суахили, сравнят и решат, что русские расселились из Африки. Такого очень много – смотреть больно. Я даже видела книжку о том, что от русского языка произошел китайский. Между прочим, доктор наук написал. Я думаю, что если дети овладеют хотя бы основами языкового анализа, то им такую «лапшу на уши» будет сложнее навешать.

– Что в перспективе?

– Интересно разбирать язык по кусочкам, понимать, откуда какие заимствования пришли, может, даже разбирать с детьми ошибки ученых-лингвистов, которые когда-то привели к ложным выводам, что оставило след в языке (как со словом island, например). Вообще каждый вопрос, за который я сажусь, очень сложный – всякий раз, обкладываясь штабелями научной литературы, я боюсь, что вот это я уж точно не смогу им объяснить. Однако пока все же получается.

Людмила Максимова

Беседовала Анастасия Белолуцкая