Электронная газета "Вести образования"

Previous Entry Share Next Entry
Дети и революция
eurekanext
Чеховская_1_ЖЖ

Со времен распада СССР тема «дети и революция» не претерпела существенных изменений в школьной программе.

Ностальгия
Она постепенно редуцировалась. На уровне бюрократии уменьшалось число часов, на уровне читательского восприятия – из этих книг выветрилось чувство реальности происходившего. Исчезало это острое чувство сопричастности, когда читающий мог соотнести события рассказов со своим опытом, а тем более опытом родителей или бабушек-дедушек. Дети-революционеры становились не более реальными, чем эльфы. Да, Катаева читали не только потому, что «учительница задала на лето читать». В его историях были сильные чувства, дружба и предательство, потери и надежды, изломанное детство и чудовищная ярость взрослых, уничтожавших старый мир с таким тщанием, что даже дети становились врагами. В девяностые мы смотрели «Макара-следопыта» и «Неуловимых мстителей» не потому, что «кино про революцию». Школьники к тому времени уже выпали из русла советской идеологии. Но это было действительно хорошее, крепко сделанное кино, а личные истории героев, рассказанные в фильмах, на самом-то деле вечные, не привязанные к конкретному историческому периоду. Революции начинаются и заканчиваются, а архетипы остаются. Плюс на каком-то историческом этапе у людей возникает ностальгия, но не по революции, а, наоборот, по тому стабильному и размеренному житью, которое наступило через полвека после нее. Детские книжки и фильмы о переворотах – это триггер, возвращающий воспоминания о счастливом, мирном и безмятежном детстве.

Антиутопии
А уже в двухтысячные мы все, и дети, и взрослые, подсели на фантастические антиутопии, где все чаще стали появляться дети. В «Эквилибриуме» – фильме 2002 года – дети главного героя, перешедшего на сторону революционеров и страдающего от мук морального выбора, страха разоблачения и чувства вины, оказываются чудовищно мудрыми и отрешенными. Они не были на стороне революции, но они ненавидели существующий строй, который отнял у них маму. Они не выделялись из общей массы, но были против нее, научившись мимикрировать там, где не могли взрослые. В «Голодных играх» – трилогии американской писательницы Сьюзан Коллинз – дети становятся заложниками неудачной попытки революционного переворота. Вот уже 75 лет подростки в возрасте от двенадцати до восемнадцати, выбранные с помощью жребия, должны сражаться друг с другом, принимая участие в турнире – реалити-шоу «Голодные игры». Сюжет отсылает нас к мифу о Минотавре, в жертву которому приносили лучших юношей и девушек. В 2014 году выходит еще одна антиутопия – «Дивергент». «Действие развивается на Земле в будущем, в деспотичном Чикаго. Все подростки, достигшие 16 лет, обязаны выбрать одну из пяти фракций и присоединиться к ней на всю оставшуюся жизнь. Каждая фракция представляет определенное качество: Искренность, Отречение, Бесстрашие, Дружелюбие и Эрудиция». Главная героиня является психологическим феноменом, она не подпадает ни под одну из категорий, а потому вынуждена свергать существующий строй, пока он не уничтожил ее. Если смотреть на антиутопии, то тема «дети и революция» представлена в трех ипостасях. Первая – дети с отнятым детством. Вторая – дети, которые из жертв революции вынуждены становиться героями, меняющими общественное устройство. Третья – юноши и девушки, сознательно вставшие на путь революции в силу личного выбора и неразрешимых противоречий.

Пропаганда
В советское время тексты о детях в революции подавались под соусом социального одобрения. Все хорошие дети были на стороне красных. Да, были тексты, где автор говорил, что революция – это, братцы, плохо, там людей убивают, давайте жить дружно, а не калечить наших детей, их было мало. Есть чудесный рассказ Аверченко о маленькой девочке – «Трава, примятая сапогом». Он о том, что ребенок, покореженный историческими катаклизмами, все равно остается ребенком. Девочка из рассказа спрашивает: «Скажи, неужели Ватикан никак не реагирует на эксцессы большевиков?» И в то же время читает смешные стихи и пытается достать нижней губой до носа. Рассказ заканчивается красиво.
«По зеленой молодой травке ходят хамы в огромных тяжелых сапожищах, подбитых гвоздями.
Пройдут по ней, примнут ее.
Прошли — полежал, полежал примятый, полураздавленный стебелек, пригрел его луч солнца, и опять он приподнялся и под теплым дыханием дружеского ветерка шелестит о своем, о малом, о вечном».
Надежда на то, что все будет нормально, сама как стебелек. Она бы оправдалась, если бы революции делались одними только хамами. Героиня «Гадюки» Алексея Толстого, насквозь простуженная революцией и корчившаяся на затхлой коммунальной кухне с обывателями, эту робкую надежду опровергает. Хотя, может быть, она была слишком взрослой, когда рухнул ее мир. Она так и осталась «примятым стебельком».
Когда мы цитируем Дантона, говоря, что революция пожирает своих детей, мы не подразумеваем настоящих детей – мальчиков и девочек школьного возраста. Тех, которые не могут и никогда не смогут приспособиться к мирной жизни. Дети революции – это дети-самоубийцы, дети, умершие от голода и тифа, дети, которых уничтожают взрослые. Это еще дети, которые из революции идут в тюрьму, в лагерь и так на всю жизнь остаются изгоями в новом обществе. Да, были и такие сюжеты, но авторы ненавязчиво списывали эти ужасы на предыдущий политический строй либо смещали акцент, рассказывая о том, как новое общество помогало таким покореженным детям выжить. Старый школьный курс литературы отводил щедрое количество часов на тему перековки контуженных революцией малолетних беспризорников в мирных и трудолюбивых советских граждан. Да, как ни странно, мне всегда казалось, что «Республика ШКИД», «Педагогическая поэма» – это все на самом-то деле истории не о детях, а о советских героях-педагогах. Учителя облагораживали дикую копошащуюся массу беспризорников, голодных, больных, в гнидах и струпьях. Такой человеческий планктон.

Герои
Любопытно, что позднее, когда возникает потребность в легитимности свершившихся исторических событий, появляется глянцевый, сказочный взгляд на тему «дети и революция». В «Трех толстяках» Юрия Олеши революционные события разворачиваются в сказочной стране с легким европейским колоритом. Там все герои одномерны и условны. Хорошие добры и благородны, плохие – глупы и смешны. Эскаписты, ученые или обыватели так или иначе сочувствуют хорошим. То же самое и в кино. Дети-революционеры – это задорные и отважные крепыши. Им обычно помогают храбрые собаки, добрые поселяне, отважные разведчики, веселые цыгане и даже погода. Типичный пример – «Армия Трясогузки», фильм режиссера Александра Лейманиса по повести А. Власова и А. Млодика «Армия Трясогузки». Герои – три подростка: русский беспризорник по кличке Трясогузка, латыш Мика и цыганенок. Они участвуют в гражданской войне на стороне красных – пускают под откос эшелоны, оставаясь неуловимыми для контрразведки белых. Само словосочетание «дети-диверсанты» (не говоря уже о «дети-террористы») звучит с точки зрения нынешнего закона о защите детей от информации, мягко говоря, вызывающе. Но морально-этическая норма – вещь, как мы убеждаемся, хлипкая и подвижная. Если людям надо поэтизировать революцию, то они будут умиленно рассказывать и о детях-убийцах.
Еще один пласт текстов о детях в революции – это истории о трагически павших детях-героях. Тому пример – фильм «Был настоящим трубачом» 1973 года, о жизни девятилетнего артиста-агитатора Коти Мгеброва-Чекана, погибшего в 1922 году от руки контрреволюционера и похороненного в Петрограде на Марсовом поле рядом с героями революции. Красивые истории о мертвых детях, как бы чудовищно и цинично это ни звучало, неизбежны.
Третий пласт текстов – постреволюционные события, когда все хорошо, но дети не дремлют и таки разоблачают очередного врага. «Кортик», «Бронзовая птица» и «Последнее лето детства» – тому яркие иллюстрации. Понятно, что жанр – детектив, приключения. Тот же детский детектив, но с каплей пропаганды.

Картина

516x0
Добужинский Мстислав Валерьянович (1875-1957). Октябрьская идиллия. Рисунок для журнала «Жупел». 1905

У художника Мстислава Добужинского, мастера городского пейзажа, есть картина 1905 года с лирическим названием «Октябрьская идиллия». На ней изображена стена здания с пятном крови, стекающей на мостовую, галоша, пенсне и детская кукла. Сначала замечаешь пятно, потом куклу, потом ботинок. К тому времени, когда глаз обнаруживает за галошей маленькое черное пенсне, в голове уже выстраивается грустная и страшная история про наивного и интеллигентного папашу, который взял с собой ребенка на уличные «мероприятия». Возможно, с ними была и маменька. А может, отец взял ребенка якобы в аптеку, а на самом деле «показать революцию». Грустно и страшно. Но самое страшное, что нельзя, взглянув на эту картину, сказать: «Это все дело прошлое. Мы теперь умнее стали». Нет, сто девять лет – слишком короткий срок. Люди берут с собой детей «на революцию», как на прогулку. Они постят семейные фотографии на акциях протеста в твиттер и инстаграм. Они пишут длинные посты. Дети дают интервью журналистам или смотрят, как это делают взрослые. Не каждый взрослый в толпе отдает себе отчет в собственных действиях. Что говорить про условного ребенка, который в возрасте 10–13 лет напитался индуцированным психозом многотысячной толпы или увидел, как его отцу проламывают голову?
Да, с одной стороны, не у всех гражданская сознательность начинается с убаюкивающего бормотания учительницы и чтения вслух учебника обществознания. Кто-то получит практический опыт, возможно, травмирующий, возможно, очень ранний. Но этот опыт определит всю последующую жизнь маленького человека. Одни дети вырастут испуганными на всю жизнь – будут существовать тихо, сторониться толпы, избегать споров. Другие решат, что надо карабкаться вверх, ведь самое безопасное – быть царем горы. Третьи никогда не выйдут из революционной колени. Четвертые напитаются презрением и усталостью и вытеснят политику из своей жизни навсегда. В конце концов, есть экология, благотворительность, искусство и огород. Масса всего, чтобы отгородиться от внешнего мира. А пятые напишут книги, где будут убеждать себя и окружающих, что все это было не зря. И жертвы, и крики, и детская кукла в кровавом пятне.
Анастасия Чеховская

?

Log in

No account? Create an account