Электронная газета "Вести образования"

Previous Entry Share Next Entry
Понимание чужой боли
eurekanext
Петрынин_ЖЖ

У этих детей не было ни воспитания, ни обучения. У них есть тяжелое прошлое, проблемы с полицией, с родителями и самими собой. Но есть те, кто верит в них. Это педагоги Хабаровского краевого Центра психолого-педагогической реабилитации детей с девиантно-криминальным поведением. Директор центра Александр Петрынин считает, что главное для таких детей – любовь, забота – то, чего не было у них в раннем детстве, а тем более в подростковом возрасте.

– Есть люди, которые упрекают нас в излишней опеке, мол, мы напрасно возимся с малолетними правонарушителями, считают, что уже слишком поздно, потому что базовые психические функции уже сформированы. Однако я убежден, что наша кому-то кажущаяся чрезмерной любовь и забота – это компенсация того, что недополучил ребенок в детстве. У них ведь в силу сложных жизненных ситуаций даже наиграться не было возможности. Но наших детей гиперопекой не избалуешь: центр – открытое образовательное учреждение, и большинство ребят проживают дома. Такие центры, как наш, – временное пристанище, если хотите, психолого-педагогическая реанимация, где ребенок оказывается в период кризиса. Например, когда ребенку может грозить арест (содержание под стражей мы просим заменить подпиской о невыезде). Или насилие в семье, когда ребенок долго никому не открывается – не хочет жаловаться на родителей, потому что к ним привязан и не хочет разрушать семью.

IMG_6493

– Когда вы говорите про насилие, вы имеете в виду ситуации, когда ребенка бьют родители?
– Да, папа дебоширит сильно, например.
Центр пытается спасать семью даже с очень сложными отношениями – это нонсенс, ведь в этой семье ребенку опасно. Но если бы не было центра и приюта, то 60 процентов, а то и больше наших детей оказались бы в учреждениях интернатного типа. Это традиционный ход, который неэффективен, поскольку ребенок все равно бежит из интерната, из детского дома в семью, откуда его забрали, ворует продукты в интернате, чтобы отнести домой и накормить спивающуюся маму.
Мы очень рискуем, ведь ребенок проживает в открытом образовательном пространстве, он живет той жизнью, которой жил раньше. Соблазны остались те же, отношение взрослого отторгающего мира осталось то же, взаимоотношения со сверстниками – те же, так же манит романтика криминального мира, но у ребенка есть возможность выбора. И тут все очень серьезно, потому что даже взрослый человек к выбору не всегда готов.

– В чем эффективность вашей работы? Чего вы ждете от своих выпускников?
– Трудно говорить о том, на что нацелено наше учреждение. У нас центр реабилитации, следовательно и цель наша – реабилитация, восстановление отношений с самим собой и с обществом. По сути, это и происходит. Ребенок, приходя в центр, восстанавливается, он научается видеть себя другим, самого себя учится видеть лучшим, сравнивая себя не с другими, а с самим собой.
Главный результат центра – социализация наших выпускников: мы ведь знаем практически про каждого ребенка, про всех. Более того, два раза в год, на совещаниях при директоре мы слушаем информацию об устройстве ребят. У нас замечательные социальные педагоги, которые отслеживают судьбы воспитанников.

DSC06493

– А есть ли дети, которые не смогли после центра адаптироваться к жизни в обществе? Или таких детей нет? Вы говорите, что у вас практически стопроцентная социализация.
– Изначально многие не верили в высокую степень социализации, потому что знали, что беремся за очень сложное дело. И в начале нашего пути, в 1992 году, когда центр был только в зачатии, кое у кого были очень мрачные прогнозы. Когда вышло постановление главы города об открытии центра, я ходил в те времена еще краевой совет депутатов, просил деньги. А нас спрашивали: «Во что вы ввязываетесь, что вас ждет?». Мы понимали, что открываем по жанру – колонию открытого типа, колонию без забора. В итоге результат превзошел все наши ожидания.
Сейчас рецидив – всего три-пять процентов. Для сравнения: в настоящее время рецидив в российских колониях закрытого типа – от 44 до 85–90%. Ребенок, находясь в стенах закрытого учреждения, проходит школу повышения квалификации по преступности, где происходит десоциализация, дезадаптация. А практика даже успешных учреждений с сильными коллективами показывает, что ребенок, находясь в закрытом пространстве, здесь и теперь хороший, пушистый. А выходя из этих отношений и попадая в прежний социум, где у него сложился определенный имидж правонарушителя, преступника, отщепенца, он сталкивается с неприятием среды, с отторжением социума, и хорошо, если он мог это преодолеть, скрыть свое прошлое, уехать в другой регион, что не каждому дано, это очень сложно.
Выходит, что человек, даже ставший на путь исправления, изменившийся человек, сталкивается с прежним отношением к себе, и его это ломает. Я знаю судьбы интересных, успешных ребят из колонии закрытого типа. Я там был, они гремят по всей России, и это колонии со стажем. И вроде как там идет гуманистический процесс перевоспитания, борьба за каждого ребенка. Но социализации тем не менее не происходит, в том числе из-за того, что подросток долгое время находился в закрытом пространстве, где все по расписанию, все по режиму, и не научился выстраивать правильные связи с другими, посторонними людьми в открытом пространстве. Любопытные наблюдения: если мальчишку арестовывали в 14 лет, а до 14 он находился в спецшколе, потом попадал в колонию, спустя время, выйдя из колонии 20-летним парнем, он выбирает себе подругу своего социального возраста – 14-летнюю, потому что в колонии возраст его остановился. Даже несмотря на то, что ему там дали профессию и образование.
Скажу так: рецидив будет всегда. И наш центр не исключение. Мы обречены на это – слишком сложные и тяжелые судьбы у ребят. Поэтому скорби, боли, неудач в нашей повседневной работе больше, чем успехов. Но любовь творит чудеса. Сотни мальчишек и девчонок, спасенных за 20 лет от смерти и тюрьмы, повзрослевших, крепко вставших на ноги, приходя в центр, с благодарностью возвращают нам тепло и заботу. И уже их любовь покрывает наши переживания и сложности с нынешними подростками.
Большинство сотрудников центра работают со дня его основания. С одной стороны, это хорошо: стабильный коллектив, устойчивые традиции. С другой стороны, мы уже не молодеем. 20 лет – это серьезный временной период в человеческой жизни.

IMG_1650

– Вас называют дальневосточным Макаренко. А вы сами считаете себя его последователем?
– Антон Семеновича я воспринимаю не только как классика советской педагогики: мне очень близки его родные. Ко мне с большой теплотой относилась его племянница, Олимпиада Витальевна Макаренко, очень любит наших деток ее дочь, Екатерина Сергеевна Васильева, которая была у нас в гостях, а наши дети жили у нее на даче. Я знаю какие-то человеческие вещи из его биографии, которые, может, даже не публикуются.
Макаренко спасал изувеченные души. И в этом смысле, наверное, меня и всех сотрудников центра можно назвать его последователями. Мы делаем то же дело, что и Антон Семенович, просто делаем его несколько по-другому, в других условиях.

IMG_2351

– В чем тогда секрет вашей педагогики? Почему дети у вас остаются? Почему возвращаются?
– Наша педагогика – педагогика любви, заботы и риска. Любви прежде всего, потому что никакие технологии, никакие методики не будут работать, если не будет человеческого отношения к ребенку, который познал предательство самых близких людей. Такой ребенок всю жизнь был жертвой. Реабилитация необходима ребенку, если ребенок был подвержен репрессиям. Если ребенок нуждается в психолого-педагогической реабилитации, значит, и репрессии были психолого-педагогические – отторжение в семье, в обществе, в школе, прежде всего ребенку нужно восстановить утраченную веру, доверие, любовь к взрослым людям. Мы ведь знаем страшные факты предательства самых близких людей, в последнее время все реже, но в 90-е годы это случалось сплошь и рядом, когда матери-наркоманки торговали своими детьми, чтобы получить дозу, или сожительствовали с ними. Как сердце маленького ребенка может все это выдержать? Он будет мстить всему миру – «терпите меня таким, какой я есть» – и прежде всего нам, кстати, потому что мы взялись его спасать. «Терпите меня таким, какой я есть».
Поэтому прежде всего надо любить этих детей и принимать их, как близких.
В последнее время термин «альтруизм» стал очень немоден – нужно жить для себя, для собственного благополучия и успеха, а самопожертвование не принимается или не понимается. Но интересное противоречие: с расслоением общества и с увеличением очень богатых людей стало гламурным помогать таким, как мы. Буквально год-два-три мы сталкиваемся с тем, что очень состоятельные молодые, продвинутые, грамотные люди, которые в жизни, может, никогда никому не помогали, приезжают к нам в центр, говорят потрясающе теплые слова и готовы оказать помощь. «Стоять около вашего дела мы считаем за честь», – говорят они. Может быть, это дефицит тепла и самопожертвования. А может, кто-то видит в этом искупление грехов.

IMG_3089

– Именно благодаря таким людям ваши дети куда-то выезжают, за пределы центра, Хабаровска, страны?
– Дети из бедных семей, не будем называть их неблагополучными, ведь это их родные мамы и папы, из семей, оказавшихся в сложной ситуации и нуждающихся в помощи, не могли бы никогда позволить себе такие поездки. А мы и по России поездили, даже можем позволить себе зарубежные поездки – в Грецию, в Китай. Ребята по-другому начинают себя осмыслять – свою роль, значимость истории родины, мы общаемся с потомками эмигрантов, которые никогда в России не жили, родились за границей, но всем сердцем любят Россию.

– Детей, которые попадают к вам в центр, сразу можно узнать – по взгляду, выражению лица?
– Конечно, взгляд скорбный: если человек пережил психотравму, это на всю жизнь. Хотя и многие наши попечители пережили в детстве какую-то страшную тяжелую трагедию. И они более сочувственно относятся. Помните, у Маршака в «Кошкином доме»: кот Василий сначала не пустил на порог котят, а когда у него с кошкой случился пожар, никто их не приютил, а котята приняли в полупрогнивший дом. «Кто сам просился на ночлег, скорей поймет другого».

IMG_2926

– Попечители – это те люди, которые вам помогают?
– Да, хорошее доброе русское слово, теплее, душевнее, чем «спонсоры». Это люди, с помощью которых организуются какие-то интересные события для ребенка, дальние поездки в том числе.
На 20-летие центра приходили наши выпускники. Состоявшиеся успешные люди – бизнесмены, повара, водители, – поздравляя, признавались в том, что в прошлом у них были проблемы с наркотиками и они совершали какие-то криминальные поступки. Представьте себе: полный зал народу, пресса, и тут выходит взрослый человек, которому под 30 лет, начинает говорить и вдруг – ком в горле, в глазах слезы…
А в зале – генерал, начальник управления наркоконтроля. Выходит и в пояс кланяется, потому что если бы не центр, дети давно были бы в рядах преступников и наркодилеров. Это настоящий подвиг, и я благодарен тем людям, которые работают в Центре.
В течение 20 лет мы проводим анкетирование, задаем одни и те же вопросы. И один из таких вопросов: «Кому ты доверяешь?» Ребенок может назвать кого угодно. В последнее время дети чаще всего называют родителей – маму, папу. И это мы расцениваем как одно из достижений. Это значит, что любовь к родителям выше всего, потому что любовь к родителям – это ценность. И раньше мы прежде всего эту ценность закрепляли.

IMG_4222

– А разве есть дети, которые не любят своих родителей?
– К сожалению, их много. И на вопрос: «Кому доверяешь?» дети отвечали, что доверяют нам. Нас это, конечно, радовало, но…

– Доверие и любовь – это ведь разные вещи?..
– Ребенок не разделяет эти понятия. Он доверяет тем, кого любит.
А если он выбирает нас, любит нас, то дети часто остаются в центре, не желают идти домой из-за нелюбви родителей к нему и из-за нелюбви его – к родителям.
Это было в 90-е, есть и сейчас. Это дети подростков перестройки, когда был бум наркомании, токсикомании, разгула, разврата.

IMG_6469

– Непростые дети?
– Сложные дети. Дети без ценностей. У родителей не было этих ценностей, и детям они их не привили. Ценность семьи, ценность близкого человека, ценность здоровья – их нет. В приоритете – удовольствия, получение этих удовольствий за чужой счет, гедонизм, ничегонеделание и высокая степень потребленчества. Если раньше к нам в центр попадали дети из учреждений интернатного типа, то понятно было, что ребенок привык только потреблять. Не в пику этим учреждениям, просто система так устроена. А тут приходят дети из семей, в которых вообще полная нищета, но уровень притязаний колоссальный.

– А как с этим бороться?
– Не надо с этим бороться, надо ставить ребенка в такие условия, когда он сам должен это преодолевать, в ситуацию выбора.
Фактором воспитания является детское сообщество – ведь дети приходят в уже сложенный детский коллектив, где есть свои традиции и ценности, свои законы – а подростки склонны к нормотворчеству, это еще было и у Макаренко.
Если на улице ребенка принижали, оскорбляли, то здесь эти вещи недопустимы. Мы говорим детям: «Понимаете, каждый, кто сюда пришел, имеет свою рану, и вы должны понимать и бороться за этого человека, видеть в нем личность и собрата».

IMG_6497

– Ваши слова они не воспринимают как нотации?
– Мы же говорим очень честные, откровенные вещи. Мы когда везем их в дом престарелых и инвалидов, мы не сюсюкаем с ними, мы говорим: «Вот ты из детского дома, у тебя есть мама, мы понимаем, что она тебя бросила и тебе больно, но у тебя есть будущее, ты можешь это преодолеть, вырасти, получить профессию, зарабатывать хорошие деньги и спасти маму от алкоголя. И ей будет стыдно, что она тебя бросила. Но ты не бросай маму, потому что только представь себе, как страшно этим бабушкам и дедушкам, которых бросили дети. Старики более беспомощны».

– Так вы возите детей в дом престарелых?
– Регулярно. Конечно, это шок – эмоциональный, социальный. Но это очень важный шаг к пониманию чужой боли.
Подходит к детям бабушка и говорит: «У меня хороший сын, это невестка, она уговорила его, а сын меня в жизни бы не бросил». И я тогда детям объясняю, что бабушка себе придумала хорошего сына, я им честно говорю. Дети ведь очень тонко все чувствуют и понимают.
Я принимал экзамен по истории у девочки несколько лет назад, и она мне говорит: «Александр Геннадьевич, а почему в учебнике написано про торговлю детьми, как будто это было давным-давно, в нашем поселке сейчас то же самое». Дети знают черную, грязную сторону этой жизни.
Я недавно читал лекцию в одном институте, а завкафедрой педагогики даже не слышал про «пищевые» бунты в детских домах, когда «опущенный» ребенок берет хлебушек и весь детский дом отказывается этот хлеб есть, и за руки дети не могут взяться в круг, а ведь это до сих пор имеет место быть в отдельно взятых учреждениях. Это жуткие вещи, рудименты, но они есть, и ребенок живет в этом мире, он не играет, он думает, что весь мир так устроен.
Ребенок становится циничным, поэтому надо говорить ему, что мы, взрослые, тоже это знаем. «Мы знаем, как тебе тяжело, как ты мучаешься, но мы готовы тебе помочь». Другое дело – в степени доверия к тебе ребенка, привязанности и готовности преодолеть, потому что он вроде хочет преодолеть, но не может. Желание и готовность – это разные вещи. Надо укрепить его в вере поддержкой педагогов, сверстников – поставить в ситуацию успеха, когда он преодолеет себя. Долгожданные поездки куда-то – тоже успех. Ведь дети сами выбирают, кто поедет.

– Сами выбирают?
– Какой бы ни был отъявленный хулиган и правонарушитель, он понимает, что такое преодоление, и он понимает, что тот парень, которого он рекомендует, бросил курить, перестал прогуливать, перестал воровать – он его знает, может быть, даже лучше, чем мы, и он понимает, каких усилий ему стоило преодолеть себя.

SDC11422

– Дети рекомендуют открыто или анонимно?
– И анонимно, и открыто на своих собраниях.

– Существует ли в центре система наказаний? И вообще наказание как слово используется?
– У нас такого нет. Что для одного ребенка является наказанием, то для другого является поощрением. Одному требуется просто грустный взгляд, кому-то нужен ласковый упрек, кому-то – жесткий сигнал. Педагог имеет право на крик, но только тот педагог, которому ребенок доверяет это право. Если человек, значимый для ребенка, повышает голос, то после этого обязательно должна состояться беседа: «Я к тебе с уважением отношусь, но твой поступок настолько гадок и мерзостен, что я вынужден был сделать так, чтобы ты меня услышал». Ребенок почувствует неладное, потому что педагог – всегда очень спокойный, добрый, тихий и интеллигентный, педагог, которого он уважает, вдруг повысил голос.
Дети, которые привыкли только к сильным сигналам и которые в жизни слышали только повышенные тона, только крик, не воспринимают ничего другого. С ними долго работают психологи, психотерапевты, ищут подход к каждому, воспитательницы сказки шепчут по ночам, гладят по голове, обнимают.
Мы еженедельно в центре, по субботам, проводим детско-родительские тренинги, после которых родители говорят нам: «Мы открываем своих детей заново». И для ребенка очень важно, что в глазах своих родителей он успешен, его хвалят. И для ребенка родители открываются с другой стороны – проявляются их творческие способности, сильные стороны личности.
А еще в ходе тренинга дети делают такие вещи, которые в жизни бы не сделали: например, берут маму за руку, целуют ее, обнимают. Просто здесь задание такое…
Беседовала Олеся Салунова
Фото из архива центра

?

Log in

No account? Create an account