Электронная газета "Вести образования"

Previous Entry Share Next Entry
Учитель рисования
eurekanext

Толубеева_ЖЖ

Когда-то я работала в Снегиревской школе (п. Рождествено Московской области) учителем физики.
Я получала огромное удовольствие от углубления знаний предмета и общения с детьми. В качестве внеклассной работы нам нравилось ставить спектакли. Мы жили одной семьёй - школьной.
Когда у кого-то возникали трудности, мы разбирались в ситуации, и я всегда старалась помочь извлечь из неё ценный для ребёнка урок.
Мои представления о жизни и педагогике целиком совпали с представлением об этом молодой семейной пары, пришедшей работать в нашу школу.
Это были художник, его жена и сын. Семья Фарберов.


герб

Они мечтали о появлении в школе современного музыкального центра. Учитель рисования имел музыкальное образование, полученное во ВГИКе, и готов был вложить в покупку свои деньги, чтобы проводить дискотеки и сначала окупить затраты, а потом дать возможность школе самой зарабатывать на собственные нужды, в первую очередь на ремонт и оборудование для театральных представлений актового зала. Это было и мое заветное желание, которое я считала невыполнимым. Новый человек в школе сразу ощутил то, о чем говорил когда-то на своей первой лекции Сковорода, видевший в учителе «только служителя природы»: «Весь мир (школа) спит... А наставники не только не пробуждают, но еще и поглаживают: “Спи, не бойся, место хорошее, чего опасаться!”» Художник собирался поставить на школьной сцене пробуждающуюся ото сна «Спящую красавицу».
 
Однажды поздно вечером учитель рисования пришел к нам домой. Пока, отворив ему дверь, я вопросительно молчала, он успел сказать, что просит пойти с ним ненадолго в школу, что можно пригласить с собой детей и мужа, что понадобится какой-нибудь шарфик... Дети делали уроки, муж еще не вернулся с работы, ужин был готов – и я пошла одна, понимая, что это выглядит со стороны странно и что пойдут кривотолки, несмотря на то, что ничего предосудительного не происходит. Мне было интересно, и я ему доверяла.
 
В вестибюле дежурила сторож. Как только закончилась зона ее обзора, он попросил меня завязать глаза и, взяв за руку, куда-то повел. Я потеряла ориентацию, но, чувствуя себя как в кино, завороженно шла за ним. Потом мне было предложено сесть в кресло и чуточку подождать. И вдруг в усталую школьную тишину полилась изумительная музыка. Я растворилась в звуках. Выступили слезы. Он развязал мне глаза и показал свое сокровище: новый музыкальный центр. Пока не все было готово для дискотек, и о нем никто не должен был знать.

Он выбрал очень нежную волнующую незнакомую песню и пригласил меня танцевать – предельная деликатность, ни одного двусмысленного движения…
 
Жизнь продолжалась, окрашенная его вниманием и праздником, в который он превращал обычные дни.
Тронула игра скрипача в переходе метро – он оплатил ему работу и пригласил в школу. Все входили утром в вестибюль и погружались в живую музыку.
8 марта накупил цветов, убедил мальчишек ему помочь и вместе с ними дарил каждой входящей девочке или женщине маленький букетик.
А меня ежедневно радовал какой-то приятной мелочью: конфеткой, строчкой своих стихов, необычной открыткой, рисунком, искусно вырезанной кружевной бабочкой, комплиментом, ласковым прикосновением… Он был к тому же необычайно галантен. Причем со всеми, и со мной – особенно. Это было очень приятно.
 
Жизни наших семей переплетались все теснее. Дети стали заниматься с ним по утрам в группе ушу. Я в это время совершала утренние пробежки и делала небольшую разминку. Пригласили тренироваться вместе с ними. Здесь у художника обнаружилась не существующая для меня сложность: прийти вовремя. Как человек творческий и увлекающийся, он с трудом управлял временем и чересчур поздно ложился спать, а тренировка начиналась в 6.30. Поскольку работы он находил огромное количество, то часто прямо в школе, в студии, и засыпал, а будильник слышал не всегда. Договорились, что в такие дни я буду его будить. Иногда хватало стука в окно, иногда еле удавалось растормошить.
Когда было возможно, я приглашала всю семью художника на обед или на ужин. Они иногда оставались у нас ночевать. Мы не могли наговориться, пели вместе под гитару, обсуждали прочитанные статьи, стихи, книги, текущие школьные дела. Вместе с «моим» классом и детьми ходили в лес убирать мусор и отдыхать. А когда школам района предложили выиграть грант на $1000 для экологической работы и у меня возникла идея приобрести туристическое снаряжение, учитель рисования и его жена согласились взяться за организацию экологических походов. Грант получили. Потом разработали еще один крупный проект, идею художника: создание экологической организации «Зеленые всадники».
 
Однажды художника попросили написать объявление о неделе математики, потому что он все делал очень красиво, необычно и качественно. Придуманное объявление он повесил на стенд с расписанием. Весь день его с интересом рассматривали и читали. Оно выглядело как мастерски написанная физическая карта: горы и равнины, реки и моря, а среди них – маршрут, соответствующий математическим мероприятиям.
Дети иногда говорят не «математика», а «мать-и-мачеха». Математика, по сути, и есть мать других наук, а мать – женщина. Символом женственности некоторые считают, например, Венеру Милосскую. Поэтому выбор ее силуэта для формы и рельефа материка я восприняла как удачную находку. Мы с дочерью помогали художнику придумывать недостающие названия вершин, пустынь и озер. Это было интересно и увлекательно.
Вечером, когда школьные коридоры опустели, по лестнице спускалась учительница химии. Она увидела издалека, что на стенде висит «голая женщина», и потребовала ее снять. Завуч и другие учителя всполошились, что допустили какую-то оплошность, и поспешили посмотреть, о чем речь. Объявление срочно сняли.
Когда я поинтересовалась почему, мне показали на точку, названную «Пик Риска».
– Читайте!
Я прочитала, но не поняла, в чем «криминал». Тогда завуч, всеми уважаемая женщина с благородной сединой в волосах, учитель русского языка и литературы, просветила меня: «Это созвучно слову “пиписка”». Я не нашлась, что ответить. Такая ассоциация казалась мне абсурдной.
Дети стали спрашивать, куда исчезло объявление. Я отвечала, что его сняли, чтобы «не потакать пошлости».
– А что там пошлого? Всегда так! Только появится что-то настоящее – сразу снимать.
Возразить было нечего. Показать, что пошло, – невозможно. Это значило бы научить видеть грязь там, где ее нет, и обнаружить, кроме того, ущербность восприятия учителей. На уроках они изучают с детьми стихи о любви, восхищаются живописью и скульптурой, а в реальной жизни, оказывается, презирают то, что стало для великих мастеров предметом вдохновения. Это было бы сильным разочарованием.
Я говорила с теми учителями, которые были мне наиболее близки, но, к сожалению, ни у кого не находила понимания. Только у детей. Взрослые просили объяснить, почему он нарисовал женщину, а не треугольник, например. Что на это ответить?
Позже я узнала, что в торсе обнаружили сходство с фигурой учительницы математики, которая заказывала объявление, и решили, что она позировала обнаженной, за что «проработали» ее до слез. Потом невинная девушка буквально шарахалась в сторону при приближении художника.
Недоумение мое росло.
Вместе с ним закрадывалось подозрение, что все эти женщины обделены любовью. Во всяком случае, им почему-то было очень важно, чтобы ученики их слушались, родители ценили, начальство отмечало заслуги, коллеги уважали, а государство повышало зарплату. Может, через это неосознанно они надеялись компенсировать отсутствие любви, судя по остроте восприятия всего связанного с ней? Но их социальное признание ничего не меняло.

Художник продолжал заниматься дизайн-проектом актового зала, закупал ткани для занавеса и драпировки. Мы с его женой все это шили. Он придумывал светильники, ездил консультироваться к изготовителям и, наконец, сделал макет, чтобы предъявить учителям. Но понимания не встретил. Они хотели увидеть готовый экземпляр. То, что эксклюзивное изготовление будет стоить почти столько же, сколько весь заказ, значения для них в этом случае не имело.
Бурная деятельность учителя рисования стала настораживать. Если человек практически живет в школе, претворяя в жизнь инициативы по ее благоустройству и украшению, не прося за это дополнительной платы, то остальным, похоже, становится неуютно. Они, наверное, чувствуют, что или должны так же сверхурочно бескорыстно трудиться, что для многих невозможно, или не дать так работать ему.
Словно третьего не дано.
Начались придирки. Например, к тому, что художнику разрешали спать в студии. Словно кто-то другой еще этого хотел, а ему не давали! Директор сначала самоотверженно защищала ценного работника, поскольку его дела заметно превосходили перечень должностных обязанностей. Но технички стали жаловаться, что он после уроков ходит по коридорам и свистит, а учителя, не слишком заботясь о конфиденциальности (это оказалось доступно детским ушам), обсуждали его танцующую походку, мягкость манер и голоса, видя в них явные признаки гомосексуализма и угрозы их нравам. Некоторые скрупулезно подмечали моменты опозданий учителя рисования на занятия в художественной студии, хотя дети и родители претензий к нему не предъявляли, так как положенное время он отрабатывал и оставался сверх него с теми, кто не хотел уходить. И самое ценное: он так комментировал рисунки, и это не было ни заигрыванием, ни враньем, что каждый оказывался в чем-то успешным, у детей появлялся стимул двигаться дальше, и начинало активно включаться воображение – основа любого творчества. Они рисовали любовь, настроение, мечту, сказку, тепло...
Я с детьми готовилась тогда к театрализованной постановке сказки Андерсена «Ель». На чтениях обсуждались заложенные в ней смыслы. Когда к нам заглянул художник, он выразил точно главное: надо максимально полно проживать каждое мгновение, с чувством благодарности за то, что тебе дано, а не ожидать придуманного будущего, надеясь только в нем почувствовать себя счастливым. Было очень интересно находить все новые и новые детали действия, отрабатывать каждое движение и интонацию и никуда не спешить. Это был первый случай в школе, когда спектакль готовился не к какому-то празднику, а просто чтобы сыграть его, чтобы максимально точно и красиво передать суть.
 
Вдруг я вспомнила про обещанный мною детям праздник ко дню Св. Валентина. Это случилось за день до начала предстоящей недели. Срочно придумала мероприятия на каждый день, согласовала с предложениями девочек, которые в этом были заинтересованы, и уже рано утром в понедельник предложила все завучу для согласования и разрешения. Получила «добро» и вывесила на стенде «Здравствуйте» большое сердце, на котором можно было писать признания в любви. Сама взялась поработать в этот день почтальоном и разносила «валентинки». Весь школьный народ пришел в движение. «Сердце» исписали так, что пришлось вешать еще одно. Рядом с расписанием находилось объявление обо всем, чему предстояло произойти на неделе. В пятницу все желающие приглашались в кабинет физики на вечер стихов и песен о любви (в актовом зале труднее было создать уютную обстановку и устроить чаепитие). Пришел художник с сыном и женой. Пели под гитару «Под небом голубым...», «Безнадежные карие вишни…» и почти все из «Иронии судьбы», я прочитала «С любимыми не расставайтесь», а потом подключились дети. Это было сокровенным проявлением глубокого взаимного доверия. Уходя, ребята спрашивали, когда будет следующий раз. Никто из администрации к нам не пришел. 13 числа, в пятницу, когда устраивают гадания, собрались снова. Стало понятно, что созрела потребность в создании чего-то вроде клуба, куда можно было бы приходить в свободное время. Решили встречаться в художественной студии и сидеть на полу кружочком – так удобнее было видеть друг друга. Чтобы не мерзнуть – пошить коврики. Как лоскутные одеяла, например. Провели еще одну встречу. Но тут кто-то из технического персонала пожаловался на то, что вечером в школу приходят дети, лишают их покоя, топчут уже вымытый пол и неизвестно чем занимаются. Нас отругали за проведение «тайных сборищ» и угрожали посетить один из вечеров.
Я устала и в очередную пятницу устроила себе выходной, ведь вечера проходили в мое личное время. И надо же было так случиться, что именно в этот день, без предупреждения, приехала директор и оказалась перед закрытой дверью. В то, что это недоразумение, что от нее ничего не скрывают, поверить она не смогла.
Через неделю вечер был объявлен снова. Дети испекли пироги. Кто-то предупредил, что отважился открыть нам свою историю. И вдруг утром директор попросила отменить встречу. Нам непонятны были ее основания, и мы отказались. Директора не устраивало то, что «развлечение» состоится в тот день, когда это грех. Оказывается, была Страстная пятница. Поскольку мы были далеки от церковных ритуалов, то этого не знали. Но наши вечера никак нельзя было назвать увеселительными, да и школа не являлась церковно-приходской. Отмена вечера из-за его якобы легкомысленно-развлекательного характера стала бы признанием того, что это действительно так. Но атмосфера, которая возникала при встречах, была, на мой взгляд, может быть, самым ценным из того, что удалось создать в школе. Она дышала доверием и творчеством, открытым интересом к познанию жизни, в ней отсутствовали насилие и агрессия. Это ведь и было то, что, мне думается, в педагогических вузах призывали создавать школьных учителей. «Учение – это прежде всего отношения – отношения ученика к учителю, к предмету, к своей работе», – говорил Сухомлинский. Пирогов, который оставил врачевание и стал учителем, чтобы понять, как «воспитать человека», и благодаря которому навсегда была запрещена порка, добивался не дисциплины, а «добрых отношений между учащимися и учащими». Песталоцци говорил: «Всему можно научиться, но любовь человек черпает только из чьей-то другой любви. Он должен получить заряд, или запас, или толчок к развитию этой обременительной способности любить, сочувствовать, сострадать. Истина должна сама вытекать из положения вещей, которое видит ребенок...» Все, что я делала, было ради этого. Страх директора напомнил мне известный страх Екатерины перед Новиковым: «Опасный человек!» А чем? Тем, что искренне делал то, что она делала по необходимости. Вспомнилось и то, что «самодержцы любят призывать к инициативе, но терпеть не могут, чтобы инициатива выходила из-под контроля». Директор на словах ратовала за инициативу детей и учителей, но заботилась главным образом о соблюдении строгой дисциплины. Понятно, что так проще и удобнее управлять, но мне – не интересно. Проведение стихийно возникших вечеров хоть как-то смягчало ситуацию.
Нас с художником вызвали к директору, чтобы отобрать ключи от школы и запретить все вечерние занятия, не предусмотренные планом. Основание – разврат, которым там якобы занимались.
Искушенным окружающим было ясно, что мы с художником «спим», что для этого я залажу по утрам к нему в окно, и что от меня ушел муж. Они даже выражали сочувствие моей свекрови, чем крайне ее удивили, потому что в тот момент мы жили с ней рядом.
Забавно, что никому не мешало при этом то, что в художнике одновременно видели гомосексуалиста и что ночевали иногда у нас еще его жена и сын. А также то, что я старше его на 14 лет!
 
Но стало страдать и дело. Директор категорически отказывалась ремонтировать актовый зал на средства, которые предлагал учитель рисования. Это было бы понятно, если бы он не соглашался оформить юридически все необходимые бумаги, но он сам предлагал ей это сделать. Его деньги волновали умы многих. Возможно, потому, что были несопоставимы с их доходами. Он зарабатывал дизайнерскими проектами, а работа в школе позволяла ему иметь отсрочку от армии и приносила дополнительное творческое удовлетворение. Шептались, что он еврей, и уже поэтому доверять ему нельзя. Меня считали одурманенной жертвой, которую он использует в своих целях. Со стенда «Экология» стали снимать все, что могло быть интерпретировано как развратное. Художник, например, принес мне рисунки талантливого мальчика, чей альбом недавно выпустили в свет в Израиле. Два из них мне особенно понравились. И я поместила их на стенд, торопясь разделить свой восторг с учениками. Как рассказывал потом отец одного выпускника, завуч по воспитательной работе подвела его к рисунку, где мальчик и девочка держались за руки. Пальцы рук были изображены так, что чувствовалось такое волнение и буквально наэлектризованность момента, что даже неловко становилось смотреть. «Вот видите, какой разврат!» Он возразил, что не видит. Тогда она зачитала ему сказку, где, по ее мнению, в отрицательных персонажах скрывался намек на нее и директора, но для него и это оказалось не очевидным. Сказка была из газеты «Первое сентября». Кроме того, сняли рисунок, который я называла «Гном». Там был изображен сгорбившийся старик, напоминавший гнома, обнимающий маленькую девочку. Для меня это было олицетворением бездонной трепетной бережной нежности. Любви к жизни. Для администрации – пропагандой педофилии.
Наконец, случилось то, за что директору удалось зацепиться так, что учитель рисования был уволен. Но он подал заявление в суд, требуя восстановления в должности.

объявление о выставке

Когда пошла травля, и все начинания остановились, мы искали защиту и помощь в разных инстанциях: в департаменте образования, в газете «Первое сентября», в «Общей газете», в телепередаче «Времечко» и у родителей с учениками, которые нас поддерживали.
В «Общей газете», после беседы журналистки со всеми действующими лицами, вышла статья «Засада на иудея». Срочно были собраны учителя и старшеклассники, чтобы опровергнуть изложенное и осудить нас. Особенно задела учителей фраза: «Вместо того чтобы начать жить по схеме «огород-работа-водка», он вместе с учительницей физики выиграл для школы американский грант, купил аудиоаппаратуру и начал оформление сцены». Они возмущенно доказывали друг другу и всем собравшимся, что не живут по такой схеме.
«Времечко» снимало телерепортаж в школе и у нас дома. Брали интервью и долго беседовали с каждым пришедшим, рассматривали и фиксировали рисунки детей из студии, но передача в эфир не вышла. По «мистическим» причинам пленки оказались испорчены, копий не осталось.
Сочувствующие родители наотрез отказывались поддерживать нас открыто, так как ничто не могло победить их жизненный опыт, говорящий, что детям даром это не пройдет, а впереди выпускные экзамены, поступления в вузы и целая жизнь, которую легко можно загубить, выразив в этой ситуации честно свое мнение.
 
Директор упорно твердила, что художник ничего не делал и не делает, что детям не нужно то, что он предлагает, что его присутствие в школе – лишнее и приносит только хлопоты.
Учителю рисования запретили появляться в школе во внеурочные часы, потом – в любые. Если он приходил, пусть даже забрать оставшиеся вещи, вызывали милицию, которая приезжала, готовая сражаться с хулиганом, но, вникнув в ситуацию, чувствуя себя неловко, обычно просто просила его удалиться или увозила к себе и отпускала.
 
Однажды, готовя дискотеку в лицее, куда он устроился работать после школы, художник обнаружил нехватку одного соединительного кабеля, без которого нельзя было обойтись. Примчался в школу, вспомнив, что оставил его в лаборантской кабинета физики, но его не пустили. Он бросил снежком в окно, призывая меня на помощь, объяснив на пальцах, что нужно. Шел урок, но я, дав задание для самостоятельной работы, бегом спустилась на первый этаж, чтобы передать ему провод. Выскочила за дверь, а вернуться не смогла, дверь школы оказалась закрытой на засов. Я постучала, видя в этом недоразумение, но никто не подошел. Громче. Никого. Было очень холодно. Я побежала вокруг школы по снегу, чтобы войти через кухню, но повара уже ушли домой. Пришлось на морозе, без пальто, ждать звонка с урока. Поверить, что все это произошло не случайно, было невозможно. Это только в фильмах про войну такое показывали: как фашисты мучили «наших», как заморозили Зою Космодемьянскую. Но ведь здесь – свои! Однако когда мне принесли вскоре приказ с выговором за прогул урока, я поняла, что все действительно было подстроено. Я написала на приказе молитву о здравии директора, пожелание ей чувствовать себя любимой и выразила сожаление, что не знаю, чем ей помочь.
Позже, возвращаясь к этому событию, я спросила у нее прямо, как она могла такое сделать, да еще чужими руками. Рассказала ей о муках совести бедной технички, которая тысячу раз подходила ко мне просить прощения за то, что не посмела ослушаться начальства, хотя я ее ни в чем не обвиняла. Директор ответила, что в такой ситуации все средства хороши.
Ими пользовались и ее сторонники.
Если художник приближался к завучу, та визжала, что он ее домогается.
Завхоз обвиняла его в том, что он пустил газ и хочет всех отравить.
А однажды на дороге нам перерезал путь автомобиль. Из него вышли православные и набросились на художника, угрожая избить до неузнаваемости за дела против церкви. Было ясно, что они не шутят.

объявление о неделе математики

Не видя других средств, когда еще был шанс вернуть художника в школу, мы вывесили в вестибюле транспарант, где было перечислено, что он сделал, что начал делать, что планирует сделать, и что его собираются уволить, считая это никому не нужным. Там была просьба выразить свое отношение к происходящему, опустив для этого записку в специальную бутылку. Мы с нетерпением ждали результата, который мог разрешить возникшее противоречие. Лишь две или три анонимных записки содержали негативное мнение о художнике, десятки других были призывом оставить его в покое и дать работать. Но администрация вообще отказалась их читать.
Дети были возмущены и, собрав все свое мужество, пришли к директору, собираясь защитить художника и заявить о своих правах: ведь их все время призывали превратить школу в свой второй дом, а теперь собираются уничтожить то, что делает ее такой. Не успели. Надо быть мастером ораторского искусства, чтобы убедить в чем-то учителя с многолетним стажем работы, особенно обличенного административной властью. Их «вежливо» перебивали, не давая завершать мысль и использовать свои аргументы в ходе разговора. Приводили в пример факты, которые невозможно было проверить, и внушали, что они хитро и тонко обмануты. Ученики ушли озадаченные, ощутив свое полное бессилие перед «системой».

записки-2

Состоялось родительское собрание, где художник объяснил происходящее в школе. Но большинство, скованное страхом, ничего не услышало, видя в нем лишь извращенца, избивающего детей. Меня родители знали слишком хорошо, и то, как относятся ко мне дети, тоже, поэтому многих смущало, что я на стороне такого «ужасного» человека, но легче было счесть это неким недоразумением: не может же столько людей ошибаться!
Я выступала свидетелем в суде на стороне истца. И когда процесс начал склоняться в сторону удовлетворения иска, у директора, которая являлась еще и депутатом, сменился адвокат. Вопросы начали звучать как подсказки. Для дачи показаний был вызван священник. К выступлению подготовили некоторых «пострадавших» учеников. Художника в суде осмелились поддержать те дети, которые к тому моменту из школы ушли (остальные боялись мести), и моя дочь.
Меня пригласила к себе завуч и заявила, что знает всех, кто здесь живет, и готова сделать так, чтобы никто никогда не вспоминал о том, что сейчас происходит, что все будет как раньше, но надо отказаться от защиты художника в суде, иначе она использует весь свой авторитет для обратного. До меня постепенно дошло, что это настоящий шантаж, о чем я с удивлением сказала. Завуч согласилась, заявив, что ей ничего другого не остается.
В моей душе очередной раз откликнулось сострадание к этой женщине, чувство безраздельного одиночества среди коллег и нежелание быть такой, как они.
 
Я продолжала работать. Ученики перешли в 10-й класс. Уйти – значило бросить их, прервать глубокие личные отношения и нечто еще большее. Иногда я ловила себя на том, что мои чувства к детям и не отличаются в зависимости от степени родства, и не знала, как относиться к этому: то ли считать, что я «неправильная» мать, то ли – что такое возможно и нормально.
Пока шел суд, старшеклассники, заходя в кабинет, первым делом спрашивали о том, как продвигается процесс. Я рассказывала. Бывало, что уже звенел звонок на урок, а я не успевала договорить, и трудно было начать заниматься делом в недосказанности. Старалась закончить быстрее, не в состоянии решить, что в такой ситуации важнее. А за дверью, оказалось, нас подслушивала завуч, поэтому скоро вышел приказ, запрещающий мне «говорить в школе с учениками на любые темы, кроме физики».
В каждом материале на стенде «Экология» администрация упорно видела выпад против себя, и стенд… пропал  Этому никто, кроме меня и ребят, не удивился, его не стали разыскивать, а позже выяснилось, что он в кабинете директора.
То, что находило во мне отклик (некоторые статьи, стихи, афоризмы), я стала вывешивать на стенде в кабинете физики – вышел приказ: «Без разрешения директора на стенды ничего не помещать». Отчаявшись, я «выпустила» в школу стаю бумажных журавликов с цитатами на крыльях о свободе, честности и любви, не написав, кому какая принадлежит. Руководство оказалось перед большой проблемой: если это общепризнанные гении, то нельзя не согласиться с написанным, но и позволить читать это казалось им небезопасным. Меня опять вызвали к директору для объяснений.

Перед днем Св. Валентина администрация заранее персонально мне объяснила, что это праздник не православный, и попросила не устраивать никаких мероприятий. Для детей специально пригласили священника, который в актовом зале произнес речь. В его представлении почему-то получалось, что школьники ищут только плотских развлечений. Он говорил, что любовь – это другое, и надо не признаваться в ней в один какой-то день, а проявлять все время. Его спросили: «А почему тогда «Родительский день» или «Прощенное воскресенье» бывают один раз в году?» Он оказался неубедителен, и «валентинками» обменивалась вся школа.
Мне странно было слышать о примитивности интересов подростков. Я знала о трепетности их чувств друг к другу, об их романтических мечтах, о стремлении стать лучше, чтобы понравиться – все это, и желание соединиться с любимым человеком душой и телом, казалось естественным. Возможно, на этом пути они принимали за любовь любопытство, потребность самоутвердиться или что-то еще, но это был тот опыт, который позволял им взрослеть и развиваться. Разве не сама Природа Жизни устроила все именно таким образом?
Мысли возвращались к коллегам-учителям. Мне казалось, что они воспринимают связанное с любовью как «грязное» из-за своей глубокой внутренней неудовлетворенности.
Я не могла заменить им собой мужчину: кому-то отсутствующего, кому-то ленивого и лишенного воображения, кому-то неверного или пьющего... И главное – полюбить за них самих себя и других. Не так, как «любят» детей в школе: хорошо учишься, дисциплину соблюдаешь, в общественной жизни участвуешь – любим. Нет – не любим. Не так. Любить без всяких условий, таким, какой ты есть.
Чем больше эти женщины на меня нападали, тем сильнее звучало во мне желание обнять каждую из них, дать уткнуться куда-нибудь в подмышку, как ребенку, и прекратить весь этот бред. Помочь замолчать, расслабиться, если захочет – выплакаться, чтобы легче стало от того, что тебя принимают вот так, целиком.
Но ведь это означало бы и признание того, что у них не все так благополучно, как они показывают, а это неприятно обнаруживать. Для этого нужны какие-то веские основания. Все, наоборот, настроено было на демонстрацию успеха и процветания.
И однажды дошло до критической точки.
 
У нас не было больше в школе общих дел, только уроки. Вышел приказ «не пускать в лаборантские помещения посторонних», который на практике означал, что у меня в кабинете теперь нельзя было попить чаю, когда холодно или голодно. Для меня это был запрет на одну из возможностей проявлять свою любовь. Раньше, когда в школе было не согреться, я заваривала чай, ставила чашки, выносила какие-нибудь сладости или сушки, и дети, вприкуску с ними, пили тепленькое и решали задачи.
Я уволилась при первой же возможности.
Семья художника уехала в Китай, чтобы учить сына в настоящей школе ушу.
Я получила дополнительное образование, стала преподавать психологию в вузе, заниматься индивидуальным психологическим консультированием и проводить тренинги.
Те из учеников, кому я действительно была близка, до сих пор поддерживают со мной связь и остаются частью моей жизни.
Я бесконечно благодарна жизни за то, что и как со мной произошло, потому что это стало началом совершенно нового этапа. Шагом к внутренней свободе.
Элина Толубаева

  • 1

это потрясающе

это потрясающе

  • 1
?

Log in

No account? Create an account